Огромный черный Форд-Рейнджер две тысячи седьмого года стремительно и властно подминал под себя бесконечную черную ленту шоссе. Ровную, едва заметно парящую, разгоряченную сентябрьским солнцем. Небо над головой было ослепительно синим, густым и глубоким. А ветер, бьющий навстречу, рвущийся в открытое окно, нес в себе запах бесконечных равнин, запах странствий и явственно прочил жесткую койку в мотеле и отвратительный ужин.
У Марка и Кристиана не было дома. Наверное, в далекой стране в далекие годы именно про них двоих сочинили песню, в которой были слова: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз». Конечно, наврали с Союзом, но это были уже мелочи. Суть-то была верной. Братья катались по стране, как перекати-поле. Всегда настороже, всегда готовые отвести удар, всегда готовые к войне. Не жизнь, а волшебная сказка…
Марк нахмурился, едва заметно качнул головой и глубже вдавил педаль газа, переключаясь на четвертую передачу. Пикап послушно сменил тональность и резво прыгнул вперед. Это была чудесная машина. Послушная, мягкая, чуткая. Марк выслеживал ее около недели. Ходил к ней на свидания два а то и три раза в день. А последние несколько ночей они провели на стоянке вдвоем. Марк мечтал о том, что настанет день, когда он сядет за руль этой великолепной машины, притронется к рулю, ощутит тяжесть педалей, почувствует лопатками мягкость сидения. Рядом хлопнет дверью Крис, а через зеркало, с заднего сидения улыбнется… да. Гвен ушла. Давно. Вечность назад. И жизнь без неё превратилась в спутанную череду временных отрезков – светлых и темных. Эти отрезки назывались днями и ночами. И наполнены были механическими и тусклыми действиями. Едой, сном, движением вперед, охотой, убийствами, обманом, молчанием, безразличием. Марк ждал. Ждал, пока вернется Гвен. И Крис рядом с ним ждал, наверное, того же. Один только Кристиан все еще удерживал Марка на грани реальности. На грани жизни и сна. Настоящий живой человек. Роднее и ближе которого сложно представить. Крис находил работу. Крис поднимал дело. Пинал Марка. Временами орал на него. И тогда младший Кэмпбелл приходил в себя. Оживлялся. Блестел глазами, и всё ненадолго становилось таким же как до ее ухода. Теплым, семейным и настоящим. Казалось, что Гвен просто вышла на минутку купить братьям по гамбургеру и паре банок пива. Нужно было только подождать. И Марк ждал.
День был в самом разгаре. Солнце светило немилосердно. На обочине промелькнул указатель поворота на Гас-Хилс-роуд. Марк покосился на задремавшего Криса и сбросил скорость. Судя по навигатору, бесшумно подмигивающему с приборной панели, Кэмпбеллы подъезжали к Ривертону. Через несколько минут Марк действительно увидел первые признаки крупного города и хмыкнул, снова снижая скорость до сорока миль в час. Южный Федеральный Бульвар был самой обыкновенной захолустной трассой захолустного городка. Ржавые металлические рекламы Пепси с облупленной красной краской и пучками бурьяна у подножия, запыленные деревья на обочинах, бесконечные заборы и редкие машины. На этой дороге, в этом городе, среди этих машин кэмпбелловский Форд смотрелся как топ-модель международного класса, непонятно зачем появившаяся на провинциальном конкурсе красоты.
Марк опустил руку и несколько раз ткнул в экран навигатора. Он искал подходящий мотель.

Город встретил Гвен сильным, проливным дождём - дворники автомобиля буквально со скоростью света метались туда-сюда. Однако Кэмпбелл не жаловалась, посчитав дождь одним - и, причём, не самым страшным и неприятным - из своих "наказаний" за то, что ушла из семьи на целых четыре месяца.
Да, четыре месяца - ни больше, ни меньше. Именно столько времени девушка провела вдали от Кристиана и Марка, своих братьев, единственных близких и родных людей. Гвен слабо поморщилась, вспомнив о том, как она уходила. «Дура», - сухо констатировала Кэмпбелл про себя. «Какая же я была дура», - не переставала ругать саму себя девушка. «И что я только нашла в нём тогда?! Дура - слишком мягкое слово. Впрочем... Крис с Марком наверняка найдут для меня ещё кучу очень "приятных" эпитетов, и будут правы», - Гвен тихо вздохнула. Мысль о том, что совсем скоро Кэмпбелл увидит своих братьев, не могла не радовать девушку, но с другой она очень переживала. Согласятся ли Кристиан с Марком, вообще, принять её обратно? А что, если прогонят, даже не пожелав выслушать? Гвен казалось, что этого она уж точно не переживёт - тогда можно сразу просто пойти и застрелиться/утопиться/вскрыть вены/прыгнуть с моста (нужное подчеркнуть). Не желая даже думать об этом, Кэмпбелл слабо мотнула головой, словно пытаясь отогнать от себя неприятные мысли, совсем не нужные ей сейчас. Да, впору было готовить речь с просьбой о прощении, но девушка знала, что нужные слова сами придут на ум, как только она увидит родных людей.
Гвен зевнула и внимательно посмотрела вперёд - туда, где была машина, в которой ехали Кристиан и Марк. «Отличный выбор», - со слабой ухмылкой одобрила средство передвижения девушка. Гвен уже довольно давно ехала за автомобилем братьев - не близко и не далеко - стараясь, оставлять интервал, который позволил бы ей оставаться незамеченной. Кэмпбелл не была уверена в том, что Крис и Марк не увидели её - всё же, они отличные охотники, наблюдательные - однако лучик надежды всё же теплился.
В какой-то момент девушка просто потеряла счёт времени, и не заметила, как машина - цель Гвен - свернула на стоянку какого-то незнакомого мотеля. «Похоже, пора», - решила Кэмпбелл. Глубоко вдохнув и выдохнув, девушка собралась с силами и, аккуратно припарковав свой автомобиль, вышла на улицу, хлопнув дверью. Несколько тихих, едва слышных, шагов по мокрому от только-только прошедшего дождя асфальту, и вот - Гвен уже стоит напротив братьев. То, о чём Кэмпбелл так давно мечтала, то чего боялась, то, чего хотела и не хотела одновременно, произошло.
- М-м... Привет? - произнесла девушка. Гвен и сама удивилась тому, как странно прозвучал её голос: тихий, немного неуверенный и охрипший от долгого молчания, с вопросительной интонацией.

И ядерная зима на сотни просторов вокруг.

Он и вправду молчал. Пару мгновений, не больше: за это время на его лице отразилась целая гамма эмоций - недоверие, радость, вновь всплывшая обида, а потом... Ухмылка Кристиана более всего походила на гримасу человека, мучившегося от зубной боли. Минута слабости ушла, словно её и не было, разве что кто-то успел подметить? Мужчина сунул руки в карманы своей кожанки, огибая Форд, чтобы приблизиться к месту воссоединения родственников.

- Явилась, - констатировал Кристиан. В его голосе не было ни тени той радости, что поспешил выказать Марк. "Конечно. Она вернулась, и ты как собачонка подбегаешь поближе, чтобы ей было удобнее пнуть тебя в следующий раз", - зло подумал охотник.

Он не умел прощать. Не умел и не хотел. Оттого и когда Гвен исчезла из их жизни, Кристиану приходилось чуть ли не хуже, чем брату: он не мог перестать злиться, и никакие охоты, девки и бары не заполняли тягостной пустоты. Потому что "она даже не попрощалась". Потому что "мы для неё были лишь временными дружками". Потому что он, Кристиан Кэмпбелл, не смог удержать возле себя свою семью.

А когда Кристиану было больно и нечего сказать, он не молчал. Он прикладывал все свои силы, чтобы окружающим тоже стало очень плохо.

- Нагулялась? Или твой хахаль тебя послал? - пауза, в которой охотник окидывает сестру циничным взглядом - словно прицениваясь к винтовке на прилавке черного рынка: не слишком ли покоцонная, стоит ли брать? - Чего к нам приперлась? Тебя тут никто больше не ждёт. - Кристиан перевёл взгляд на брата и коротко, резко приказал. - А ты что встал? Пошли, у нас работа.

Марк почувствовал, как Гвен настойчиво толкнулась в его объятиях, и разжал руки. Она отстранилась так легко и независимо… как всегда.
Марк слышал их голоса. Узнавал интонации. Знал, что грядет страшный скандал. И был рад этому. И не важно было, кто в чем виноват и когда все это кончится – главное, что они снова вместе. Что Гвен, маленькая серьезная девочка с дробовиком – здесь. Рядом. Живая, здоровая, невредимая. И очень близкая.
А Крис выдержит. Он всегда был самым сильным из них. Поорет, побесится… И успокоится. Он тоже уже наверняка простил. Как и Марк. Просто не хочет признаваться ни себе, ни семье.
- Знаешь, Крис, а пошёл ты!
Это Гвен. Они с Крисом иногда бывают такие… энергичные. И как у них на все слов хватает. Если мне не нравится человек, я просто с ним не разговариваю. Но Крису и Гвен обязательно нужно выразить все свои чувства вслух. И это хорошо. Вот если бы они молчали – было бы совсем дурно.
- Я всегда думала, что для тебя семья - это самое главное, но, оказывается, нет. Похоже, свои собственные принципы для тебя превыше всего.
Это снова Гвен. Не надо, малышка. Не говори того, о чем потом будешь жалеть. Ведь это не правда. И ты знаешь, что Кристиан – старший в нашей семье. Он был для нас с тобой всем. Всегда. Старшим братом, отцом, господом богом. Всегда. Ты можешь винить его в чем угодно, но только не в этом. Для каждого из нас семья – это главное. И наши собственные принципы – это принципы семьи. Просто помолчи немного, Гвен. Прошу тебя. Помолчи…
- И я не удивлюсь, если однажды за какой-нибудь проступок ты точно также прогонишь и Марка, и останешься один. Ты вполне заслужил это..
Гвен… Пожалуйста...

Марк помнил руки Гвен. Теплые и ласковые. Когда он выплывал из забытья и временами говорил что-то неразборчивое, что даже сам не в силах был вспомнить уже через мгновение… Гвен смеялась. Ей было страшно, но она смеялась, шутила, что только на пороге смерти Марк разговорился. Но лучше бы молчал.
А Крис угрюмо молчал. Вместо Марка. Надо же было в этой семье кому-то молчать.
Температура – это так глупо и банально. Но Марк умудрился. Где и когда – он не знал. Но жар балтал его в шторме двое суток. И в компании с Бредом и Жаждой он чувствовал, что жив только благодаря тому, что иногда его раскаленного лба касались прохладные тонкие пальчики. И теплое мокрое полотенце с его головы убирали, меняя на свежее, холодное, словно лед.
Гвен все время была рядом. Каждый вздох он вырывал с хрипом. Но знал – они рядом. Не оставят его одного. И только поэтому Марку не было так страшно.

- Удачи, Марк, надеюсь, мы с тобой ещё когда-нибудь встретимся, - девушка резко развернулась и пошла к своей машине.
Кристиан зло сплюнул, развернулся спиной и сделал несколько шагов к мотелю.
Марку показалось, что небо пульсирует у него над головой. Страшно, оглушительно грохочет что-то громадное. В глаза заползала какая-то темная маревная муть и в груди стало вдруг так тяжело, и дыхание сбилось, а кончики пальцев похолодели. Их словно бы пронзили сотни маленьких иголочек.
Марк был один. На пустой гладко асфальтированная площадке. Невыносимо громко пульсирует стремительно темнеющее небо, горизонт схлопывается до размеров одной лишь площадки размером в несколько метров. Душно. Пронзительно остро колет где-то глубоко в груди. Марк остается один. Его семья уходит.
- И я не удивлюсь, если однажды за какой-нибудь проступок ты точно также прогонишь и Марка…
Гвен уходила направо. Крис уходил налево. А Марк оставался один. В целом мире. Один. Никто не спросил его, хочет ли он пойти с ними. Никто не спросил, хочет ли он остаться. Никто никогда ни о чем его не спрашивал. Это было не нужно, пока все они били вместе. Пока существовала семья.
Семья раскалывалась Сейчас. В эту секунду. В это самое мгновение. Гвен сделала первый шаг. Малышка оступилась. И появилась большая трещина. Но ведь трещина – это ничего. Если быть аккуратными и терпеливыми – семья могла выдержать. Могла остаться целой навсегда. Но Крис сейчас швырнул все об пол. И Марк видел, как все рушится. Видел, словно бы мог видеть не глазами, а самой душой. Сердцем. И он задохнулся этой мыслью, хотел крикнуть первый раз в жизни – крикнуть, но дыхание не хватало и в груди глухо молчало – неужели все закончится ТАК? Здесь? Посреди неизвестного чужого злого мира.
Одиночество – это был единственный страх Марка, который превосходил во много раз все его прочие скрытые страхи. Одиночество… что это? Марк никогда не был один. По-настоящему один. Гвен и Крис всегда были рядом. Всегда. А теперь они уходили. Каждый в свою сторону. Марк не мог разорваться надвое. И не мог пойти за кем-то из них. Как мог он пойти за Кристианом, и предать Гвен? И как он мог последовать за Гвен, оставляя брата? Он не мог выбрать. Он просто оставался один. Навсегда.
Марк чувствовал, что губы его пересохли. Он так хотел окликнуть их обоих. Рассказать все то, что он чувствовал. Донести самыми горячими и самыми точными словами все, что он переживал секунда за секундой. Сказать, что они двое – это единственное, что только существует для него в жизни. Больше он не знает и не хочет знать ничего. Совсем. Что все это время он жил только одной надеждой – на возвращение Гвен. А сейчас теряет обоих.
Он просто не сможет дальше жить. Без них двоих – никак не получается. Как ни старайся представить себе – Марк ведет машину, он слушет радио, он смотрит телевизор, он ищет работу, он охотится… нет. Не существует никакого «он». Есть только «они». Одиночесвто было выше понимания младшего Кэмпбелла. Оно было непостижимо. Оно было… невыносимо…
А Марк был большим трусом. На самом деле. Больше всего в жизни он боялся потерять свою семью. И он не выдержал. Он сдался.
Послушный этому низкому давящему и пляшущему в глазах небу, Марк вынул из кобуры под курткой свой верный Вальтер. Негромкий щелчок – палец сам лег на флажок предохранителя, сдвигая его в боевое положение. Небо давило все сильнее. Грудь горела огнем, дышать было совсем нечем. В глазах крутилась такая тяжелая черная муть, что Марк не выдержал и прикрыл веки. Жалко, что так… Но делать вид, что все еще может наладиться и что можно жить без сердца и без души… Не надо. Лучше сейчас. Лучше сразу.
Ни одной мысли о предательстве. Ни одного сожаления о непрожитой жизни. Просто резкая боль в груди, просто туманится сознание, тяжелеют руки и опускаются веки. Один. Навсегда.

Марк медленно поднял пистолет к своему виску. И нажал на курок.