Примечание: полностью написанный фанфик. 

«И сказал Бог»
Возвращение Мэри Винчестер.

Безграничное пространство из света и покоя. Легко покачивающая от перешептывания ветра трава, безоблачное небо с правильным диском белого солнца, невысокие молодые деревца. И тишина. Благословенная, умиротворенная, бесконечная тишина, заполняющая душу счастьем. Изредка, когда подступаешь слишком близко к тоненькой ленте ручейка, тишина заполняется тихим, едва уловимым журчанием – неторопливо бежит вода, и на нее можно смотреть целую вечность, наблюдая, как нежно и бережно она обтесывает острые камушки, падающие в нее с таких маленьких, но бережков.
Под ногами только мягкая, податливая трава, ласкающая стопы. Пальцы касаются шелковистой гривы поля, нежно поглаживают попадающие под ладонь цветы. Светлые волосы покачиваются позади, изредка одной или двумя прядями касаясь хрупких женских плеч. Взгляд – пустой, бессмысленный – направлен куда-то к горизонту. Ей кажется, что мимо раздаются чьи-то голоса, чьи-то лица проплывают перед её лицом, но она не может отвернуться от горизонта, не может обернуться и получше расслышать, что и кто ей говорит. Так хочется вырваться из этого мертвого покоя, но невидимая сила крепче цепей держит ее, тянет к горизонту.
Деревянный, обугленный дом. Выбитые ставни окон, их пустые глазницы как бы с укоризной смотрят на приближающуюся. Кое-где провалилась крыша, кое-где не хватает пары досок, но она смутно чувствует что-то знакомое в этом странном и страшном доме. Что-то далекое, почти забытое всеми, но такое знакомое…
- Ты должна войти, - раздается грохот, и небо затягивается тучами. Оцепенение неожиданно спадает с нее; легкие наполняются воздухом, а мысли сомнением. Кто я, откуда, почему… Всё так просто, и она может ответить на все эти вопросы, только…
- Тебе нужно войти, - голос кажется знакомым. Да, точно, она слышала его не раз, и каждый раз ненавидела до глубины души. Но почему ей жаль этот голос? Он кажется таким… печальным. Хочется что-то сказать, но губы её плотно сжаты, и её собственные слова застревают в горле.
- Иди же… - голос слабеет, но поднимается ветер, сверкают молнии. Неожиданно становится так холодно, так бесконечно одиноко… Она бежит к дому, но он становится таким далеким, непостижимо недосягаемым… Бежит и падает, но упрямо поднимается и сама себе повторяет:
«Я дойду, я дойду, дойду…»
Наконец-то взбегает по едва целым ступеням, хватается за ржавую ручку двери. Тепло, дом, уют, семья… воспоминания вихрем проносятся в её голове, раня настолько сильно, что едва хватает сил повернуть эту ручку, толкнуть дверь и наконец-то вернуться.

Мэри Винчестер открыла глаза в 11:07 в больнице города Лоурэнса, штат Канзас. По данным полицейского отчета, она была найдена без сознания на крыльце выставленного на продажу дома, что более двадцати лет назад был оставлен хозяевами из-за необъяснимого пожара. Женщина находилась в полубессознательном состоянии, постоянно повторяла: «Джон, я иду, береги мальчиков…»

Просвечивающееся сквозь белые облака солнце было поистине прекрасно. Она уже несколько часов смотрела на него: сначала чуть прищурившись, а после зрачки привыкли и, превратившись в маленькие точки, внимательно следили за перемещением небесного светила по насыщенно-синему небу.
- Скоро будет дождь, - тихо сказала Мэри, переведя взгляд на сидящего в кресле мужчину. Черный костюм, красный галстук, практически полное отсутствие волос; плотное телосложение, но всё равно заметен «пивной животик». Мужчина молча смотрел на нее, положил руки на подлокотники кресла.
- Зачем ты здесь?
Молчание в ответ. Он лишь смотрит на нее – долгим, проникновенным взглядом того, чьи мысли слишком далеки отсюда. Мэри не слышала, как он пришел, но почему-то знала его, и её сердце вспыхивало пожаром гнева, ненависти, которое заставляло её успокаивать себя глубоким размеренным дыханием.
Мужчина поднялся, неспешно прошелся к окну. На его лицо упала тень отчаяния, которую она тщетно пыталась вспомнить, но не могла: этот человек представлялся ей с добродушной, но зловещей улыбкой.
- Пришел проведать тебя, - она перехватывает его небрежный взгляд, и улавливает в нем несвойственную обеспокоенность. Удивление накатывает вопросом.
- Разве ты не хочешь меня вернуть? Я сбежала…
- Я отпустил тебя, - тихо, с подавленной злобой отвечает Захария – это имя прорезается в памяти, и бесчисленное множество самых злосчастных воспоминаний наваливаются многотонной плитой на нее. Дыхание перехватывает. Мужчина оказывается ближе, опускает ладонь на её плечо. Становится легче. Но лишь телу, не разуму.
Мэри поднимает на него взгляд, и в нем слишком много холода, неприкрытой ярости. Захария убирает ладонь, окидывает приборы, оклеивающие проводами женщину, пренебрежительным взглядом.
- Ты скоро совсем оправишься…
- Где Джон?
Мужчина сцепляет челюсти и молчит.
- Где Джон? – её голос становится настойчивее; в нем всё отчетливее плещется угроза. Она знает – помнит, - что ничего не сможет ему сделать, но она готова сделать все, чтобы узнать правду.
- Он жив… - Захария приподнимает уголок рта. – Опять.
- Где мальчики? – чуть успокоившись, продолжает череду вопросов, что беспокоят её намного больше собственной жизни. Едкое уточнение мужчины она пропускает мимо ушей – он может говорить ей что угодно, издеваться, измываться, но пусть говорит только правду… это даст ей силу к чему-то стремиться.
- Они давно не мальчики, Мэри, - его голос на мгновение дрогнул. – Дин давно превратился в тупого ковбоя с пивом в одной руке, с обрезом в другой, а посередине… - улыбка. – Сама увидишь. Что же до Сэма, то он… - снова пауза, в которую Захария отворачивается. – Хороший парень. Умный, сообразительный. Хотел поступить в колледж, но твой муж…
- Молчи, - просит он, закрывая глаза. Её похолодевшие пальцы касаются губ, дрожа от непонятно откуда возникшей льдины. – Прошу, молчи…
- Он искал того, кто убил тебя, - словно не слыша, продолжает Захария, глядя на её молчаливые рыдания. – Искал так долго, что почти выжил из ума. Если бы он только знал, что уготовано вашим «мальчикам»…
- Прошу тебя – молчи!..
- Ты скоро сама узнаешь остальное, - устало оканчивает мужчина. – С твоей смерти прошло слишком много времени, Мэри. Слишком. Многое изменилось. То, что было с тобой в прошлом, аукнулось в настоящем.
Скулы на её лице очертились, но она не издала ни звука. Молчаливые соленые слезы стекали по щекам, оставляя поблескивающие в лучах садящегося солнца дорожки.
- И выпустила Ева Ворона, - негромко произнес Захария, глядя на закат, - и Ворон тот звался Грехом Первородным. И выпустила Ева Каина, но Грех не вышел из нее. И выпустила Ева Авеля, и был второй Грех – Грех Убийства.

Придорожное кафе в семидесяти милях от Лоурэнса. Её выписали спустя три недели после того, что сама Мэри назвала «возвращение домой». Да, она была дома… и вернулась туда сразу после выписки. Прошла по пустым комнатам, касалась гнилых досок, упивалась воспоминаниями и своим одиночеством.
Кресло, обожженное и перевернутое. «Кресло Джона», - мягко поправляет она себя, поднимая кресло и ставя его на законное место. Её ладони измазываются в саже, в пыли и грязи, но она закрывает глаза и видит его улыбку. Глаза жгут, съедают слезы; она водит по воздуху ладонью, тщетно пытаясь прикоснуться к прошлому – к лицу её мужа.
- Джон… - и голос обрывает иллюзию, и она снова стоит посреди выжженной гостиной, глядя на стоящее одинокое кресло.
«Это прошло», - уговаривает себя, закрывая глаза и вдыхая спертый воздух заброшенности. Тяжелый, судорожный выдох. Еще один вздох. Но она всё равно еще раз повторяет про себя.
«Это прошло».
Слюна во рту стала гуще, приобрела привкус сонливости и горя. Сглотнув, Мэри по наитию идет к кухне, останавливается в проходе и долго смотрит на то, что осталось от кухонного стола: память рисует ей вечер, громкие голоса детей, тихий, но строгий голос Джона, и её собственный голос, игриво приговаривающего – «кому еще подливки?»… Слезы душат коварной удавкой, подкрадывающейся вместе с памятью.
«Лучше бы он меня убил», - тяжело выдыхает, оглядываясь на лестницу.
Истлевшие ступеньки гнутся под её ногами, жалобно скрипят, словно прося вернуться… но он идет, ведя рукой по стене, вспоминая каждую секунду того вечера. Вот она укладывает вместе с Дином Сэма, укрывает малыша плюшевым одеялом, идет в комнату старшего сына и почти час рассказывает ему какую-то сказку…
Мэри останавливается у комнаты Дина. Дверь закрыта, и она медленно касается пальцами обожженного дерева. Прикосновение каждого пальца топит её в пучине воспоминаний, от которых сердце больно сжимается в груди, и стонет, воет в предсмертном крике.
Почему она здесь?.. Захария говорил, что прошло слишком много времени. Она должна вспомнить всё. Воскресить в памяти всё то, что попытались у нее вырвать с корнем. Ведь её память – её боль, страдания, радости и горести, её семья, её муж и сыновья, её жизнь и смерть – это только её. И никто не в силах отнять это.
Она почти забыла, как выглядела детская Сэмми. Дверь с натугой скрипит, но пропускает её внутрь. Боль снова пронзает сердце, но уже эхо этой тупой, беспричинной боли отзывается в животе. Мэри кладет ладонь на живот, останавливаясь на пороге. Эта комната выгорела абсолютно, словно чертов демон хотел замести абсолютно все следы. Слезы, эти беспокойные слезы отчаяния снова пытаются сорваться, вырваться из плена глаз… Не устояв, она опускается на колени, оседает на пол. Её плечи содрогаются, но сама женщина не издает ни звука.
«Ох, Сэмми, прости меня, прости…»

Щебенка мягко перекатывается под шинами, лениво выбивается из-под колес. Средняя скорость для этой проселочной дороги, но она никуда не спешит: Мэри не хочет увидеть своих мальчиков без подготовки. Она знает из рассказа Захарии, что произошло: пернатый как-то сильно изменился с их последней «встречи» так, на Небесах, в той клетке, где она провела с момента её освобождения своими же сыновьями.
Сердце отозвалось глухой болью. Она могла называть своих сыновей по именам, могла звать своего мужа Джоном, но… в сердце там осталась только боль. И одиночество. Бесконечное, как то бесцветное поле спокойствия, и колышущаяся трава, и лепестки цветов под её ладонями. Пустота, к которой она прикасалась, где когда-то были и чувства, и трепет, и даже счастье, а теперь от этого осталась только пустота. И каждое прикосновение было самоистязание.
Мэри наказывала себя за свою ошибку. Ошибку ли? Она так и не могла понять, что сделала не так. Или что могла бы сделать, лишь бы не заключать ту сделку…
Машина тормозит не сразу – заедает сцепление. Но дорога ровная, и поэтому колеса по инерции катятся всего пару метров, после чего автомобиль затухает и останавливается. Но она не выходит – сидит, опустив руки на колени, и всё еще думает, в чем же совершила ошибку.
«Господи, - закидывая голову на подголовник сидения, она молит своего Бога, что перестал слышать её с девяти лет, - Господи, зачем?.. Зачем все эти испытания моим детям, мужу? Сбрось меня в Преисподнюю, истязай меня, но оставь моих детей в покое…»
Она чувствует гнев, взорвавшийся костром ненависти к Небесам и Аду разом взятых. И эта непоколебимая ярость помогает ей упорядочить мысли, заставить себя действовать.
Слышит ли её Бог, или снова закрыл уши – она не знает. Но она идет к дому своих дедушки и бабушки, где когда-то рос её отец, Сэмюэль Кэмпбелл. Мэри помнит, как дед показывал ей свой подвал, приговаривая: «вот будет у тебя беда, ты хоп в подвал! А там добра для войны хоть со всем Адом разом».
Скрипучий пол под ногами, покрытая толстым слоем пыли мебель из далеких 50-х. Всё на своих местах. Будто бы люди просто растворились в воздухе, но она знает, как они ушли. Нет, это было слишком давно, чтобы горевать о мертвых. Ей нужно позаботиться о живых.
Память не подводит, но глаза лишь с пятого раза находят зазор подвальной двери. Выдувает пыль и опилки, проводит пальцами по краю добротно выпиленной доски. Петли чуточку скрипят, но дверца легко отбрасывается и открывает зияющий чернотой рот подвала.
«Вот будет у тебя беда…»
Незнание о том, случилось ли самое худшее или оно только предстоит, гнало в спину. Влажные ладони то и дело соскальзывали с покрывшихся мохом свай, служащих ступеньками в огромный бетонный мешок. Ощутив под ногами землю, достает из кармана фонарик.
Тьму пронзает луч света. Беспокойное пятно водит по стенам, увешанными всем необходимым: ножи, винтовки, обрезы, кинжалы, мачете, кистени, кастеты, стилеты, пистолеты разных марок. В углу стоит несколько мешков дорожной соли, но упаковка подмочена. Бутыли с кристально чистой водой вызывают у Мэри призрак улыбки.
«А она всё не мутнеет», - повторяет чьи-то слова – то ли отца, то ли матери, - подходит к этому мини-оружейному складу. Пускай влага нашла сюда ход, пускай испортила соль, но всё же до оружия добраться не успела. Зажав фонарик в зубах, сосредоточено рассматривала каждый нож, каждый пистолет, по некоторым проводя пальцами. Руки не помнили холодного клинка, не помнили отдачи выстрела…
«Я должна вспомнить. Должна».

Старые раны не заживают – так говорили многие из тех, кого она когда-то знала.
«Старые раны покрываются корочкой, становятся шрамом, но любое слово, движение абсолютно чужого человека, любое лицо, взгляд встречного прохожего – всё это может показаться таким знакомым, родным и близким… что рана расслаивается, кровоточит, и вновь причиняет боль. Намного большую, чем была ранее».
Придорожное кафе в семидесяти милях от Лоурэнса. Она не ждет чуда, но надеяться никто не мешает – в этом заведении достаточно пустынно, пускай на местной парковке стоит несколько большегрузных трейлеров. Перед ней стоит небольшая чашка с черным кофе, плетенка с картошкой фри и небольшой гамбургер на тарелке. Мэри держит в руках зубочистку, перекручивая её в пальцах, иногда поддевая ногтем, чтобы отщепить маленькую гибкую щепку.
Разговор, затеянный по таксофону, дался ей с огромным трудом. Его голос постарел, его удивление было сродни минутному спокойствию. Да, она сама была удивлена, она сама бы отдала всё, что угодно, лишь бы ответить на заданный вопрос – единственный, на который она сама не знала ответа.
Раздается переливистая трель колокольчика. Мэри поднимает взгляд и… чуть испуганная, взволнованная улыбка приподнимает уголки её губ. На нем синяя джинсовка, серая рубашка. Черные брюки измазаны чем-то темным, и она хочет верить, что это машинное масло, которым он протирал пистолет или винтовку. Ей очень хочется в это верить.
- А ты постарел, - спокойная улыбка не вяжется с её подрагивающим голосом. Мужчина, всё еще не отошедший от увиденного, медленно опускается напротив нее. Мэри неотрывно смотрит на него, как и он.
- Я… я даже не знаю, что сказать, - криво усмехнувшись, дабы скрыть свое волнение, говорит он, и Мэри пробегается взглядом по его лицу: морщины, шрамы, седина в волосах…
- Может, - отводит взгляд, пожимает плечом, - «привет»? – улыбается уголком рта, искоса смотрит на мужчину. – Для начала. А там решим.
- Привет, - чуть слышно говорит он, пытаясь нескладно улыбнуться. – Мэри.
- Привет, - грустно улыбаясь в ответ, смотрит на него. – Руфус.

Они говорят долго – достаточно долго, чтобы недовольная официантка погнала их прочь, обидевшись из-за маленьких чаевых. Их голоса стали более расслабленными, они стали обмениваться всё более частыми улыбками, но напряжение из взгляда охотника так никуда и не ушло. Вопрос, заданный ей еще по телефону, крутился у него в глазах, и Мэри старательно отводила взгляд в сторону.
- Послушай, - остановились у невысокой травы, растущей у обочины. В нескольких метрах стояла его машина. Мэри опустила глаза, скрещивая руки на груди, после чего посмотрела на мужчину.
- Мэри, я не хочу тебя обидеть, но… - Руфус шумно выдохнул, разведя руками. – Это в голове не укладывается. Сначала Джон, потом ты…
- Джон был мертв? – голос дрогнул от страха; она вспомнила ироничную усмешку Захарии еще там, в больничной палате; тревожные мысли пронеслись хороводом…
- Ага, - осторожный ответ, возвративший внимание женщины к охотнику. – Но уже как год живой и здоровый.
«Зачем?» - её взгляд устремился куда-то в темноту. – «Я не могу понять».
- Он как-то заезжал к Сингеру…
- Кому, прости? – она не слышала этого имени, и это насторожило её. Ведь она даже не знала, с кем могла быть её семья.
«А что если Джон… нет».
- Бобби Сингеру, - оплошавший тон; Руфус выдохнул. – Это мой хороший друг. И охотник он отменный. Почти всех охотников по всем Штатам выручает. Он такую систему отгрохал, что ты…
- Можешь меня с ним познакомить? – непробиваемым голосом спрашивает она, и со стороны мужчины снова раздается выдох. А затем довольно явственный смешок.
- А ты не изменилась.
Они смотрят друг другу в глаза, и Руфус понимает, что этой женщиной движет что-то… нет, какое-то знание. Очень страшное знание, от которого ему самому становится по себе.
- Садись, прокачу, - голос становится недовольным; Мэри узнает эту интонацию, ведь так Руфус говорил когда был совсем молод, когда его срывали с «дела» и просили чем-то помочь. Кольцо с ключами нервно перекручивается из стороны в сторону, гремя многочисленными защитными знаками из пластика и железа о ключи разного «калибра».
- На что охотишься? – задорно спрашивает, приподнимая уголки рта. Руфус усмехается, опускает взгляд на землю.
- Да так, нашел тут работенку пока на что-то более приличное не загремел.
- Снова разрушаешь местные легенды? – теперь в её голосе слышится привычная живая ирония, но в тоже время едва уловимый интерес. Как же она давно не охотилась, проклятье, это же было целую вечность назад.
- Мало что изменилось, - виновато улыбается Руфус, снова глядя ей в лицо. – Ну что, поехали?
- Давай сначала… - пауза, в которую она вздыхает. – Посмотрим. Может там и впрямь что-то стоящее?
- А ты…
- Я в норме, - улыбка; она чуть отодвигает полу куртки, показывая Кольт в кобуре на поясе. – У меня было время вернуть навыки.
- Тогда другой разговор.

Дом ничем не напоминал тот, что она оставила в Лоурэнсе, но что-то неуловимое в его темных окнах придавало угадываемое сходство.
- Он заброшен, - негромко подтвердил её догадки Руфус, скользнув взглядом по сосредоточенному лицу. – Но сюда постоянно забредают подростки и искатели приключений на свой зад. Пару дней назад нашли труп какого-то бродяги. Ему перерезали горло, подвесили под потолок за ноги и поставили под него таз…
Охотник умолк, глядя на закаменевшее лицо женщины. В нем проснулось давно забытое понимание.
- Мэри…
Глубокий вздох; она будто отмирает, переводит взгляд на него.
- Всё нормально, - полуулыбка. Но в голове всё равно гудит подступающая мигрень, сверлящая каждый висок сверлом дантиста. Стараясь не подавать виду, прочищает горло и достаточно серьезное спрашивает:
- Ранее прецеденты были?
- О да, - Руфус протягивает ей перевязанную резинкой стопку газетных вырезок. – В этом доме кто только ласты не склеивал. Всё началось с 39-го, когда Роберт Хофмард убил свою падчерицу за её, как он после выразился, «грешность». А вот и она, кстати, - охотник ткнул пальцем в черно-белую фотографию на пожухлой вырезки, что была на самом верху стопки. Мэри осторожно взглянула на симпатичное лицо светловолосой девушки, имевшей очень выразительные глаза.
- Она была просто красивой девушкой, - как-то сухо произнесла эти слова, отложив газеты на заднее сидение; взглянула на Руфуса. Тот вздохнул.
- Да. Волосы у нее были рыжие, а глаза зеленые. Вылитая ведьма, - сказано было с иронией, которую Мэри не разделила.
- В веке семнадцатом, - несколько язвительно проговорила она, достав из кобуры кольт и проверяя обойму. – Тогда это было предрассудком, а в наше время считалось модным.
- Да и сейчас всё еще остается, - невольно подтвердил охотник, на что она удивленно улыбнулась.
- Правда? Тогда я немного пропустила.

В доме веяло прохладой. Неизменный атрибут каждого заброшенного дома – излишняя тишина – давил на сознание, но Мэри лишь покрепче сжала в ладонях кольт с полной обоймой, переводя взгляд с одного темного пятна на другое. Тени в сумерках мельтешили, будто стараясь прошептать друг другу – «тут люди, охотники, они пришли за призраком…»
- Я пройдусь по второму этажу, - Руфус сказал это негромко, почти шепотом. Мэри согласно кивнула, неспешно двинувшись в сторону огромной арки, ведущий, как она предполагала, в гостиную комнату.
Мебель - затянутая паутиной, обросшая паутиной. Полуистлевшие картины – на стенах, каминной полке. Огромное черное пианино – грязно-багровое от пятен, тянувшихся с пола, будто кто-то пытался вползти под крышку, уйти от неведомого преследователя.
«Всё хорошо…» - успокаивала она себя, чуть дернув головой в сторону, чтобы смахнуть челку с глаз. – «Еще один заброшенный дом с мстительным призраком. Мало их у тебя было?»
Со второго этажа весьма отчетливо доносились чьи-то осторожные шаги. Пустой дом делал звуки единственным, чему можно было верить. Поэтому она старалась не шуметь, ступая по пыльному ковру так осторожно, как только умела.
Кольт в её руках не особо мог помочь, но всё же он придавал некоторую уверенность в своих силах. Однако перестраховка никогда не помешает, и Мэри подошла к каминной полке, у которой в железной «кадке» стояла почерневшая от углей и времени кочерга. На губах женщины скользит улыбка: не раз эти «стальные помощницы» выручали её при охоте на призраков.

Еще в машине Руфус сказал, что не смог понять, чей же призрак убивает людей.
- То ли Хофмард, - он развел руками, - то ли сама Мелинда.
Мелинда Пуфудье – так звали падчерицу Роберта Хофмарда. Её мать, Ангелина Пуфудье, была переселенкой из Франции, дочерью какого-то не очень знатного, но богатого аристократа. А Хофмард просто удачно подсуетился, нагрев руки не только на красавице-жене, которая вскоре после свадьбы умерла от чахотки, но и на тех деньгах, что папенька Ангелины отжалел для дочери, а также что еще давал для своей внучки.
- Этот Хофмард был фанатиком, - потирая глаза, продолжил Руфус, - жил строго по Библии, да еще и падчерицу заставлял жить по ним. А она характером в маменьку пошла, часто сбегала из дома…
Руфус раздобыл пару рапортов за двадцатые и тридцатые, в которых упоминалось про Мелинду Пуфудье, что была возвращена горюющему отчиму. Девушка сбегала от «любимого папочки» почти восемь раз, но каждый раз её находили и возвращали домой.
- Видимо, она не могла выдерживать это, - испытывая искреннее сочувствие, Мэри покачала головой, возвращая пожелтевшие листы полицейских отчетов в папку. – Даже не хочу представлять, что происходило в этом доме.
- Да уж, - мрачно хмыкнул Руфус, ловко засаживая один из своих ножей в ножны на поясе. – Не самое веселенькое место на планете.

Где-то в коридоре скрипнула половица. Чуть обернувшись, Мэри медленно вернула кольт в кобуру, поставив на предохранитель. Потянулась к кочерге, уверенно обхватила её ладонью. Страх остался где-то там, за дверью этого дома; сейчас было только хладнокровие и сосредоточенность, и смутная уверенность в том, что она справится, подступала к ней с новой силой.
Неожиданно у пианино появился очень четкий силуэт, резко ставший темноволосой женщиной с мертвенным цветом лица. Прозрачные блеклые глаза, чуть впавшие в череп, колтуны волос, обрамляющие изможденное болезнью лицо, обнаженные в оскале желтые зубы… Рваное платье прошлого столетия, но это была не Мелинда: призрак выглядел намного старше падчерицы Хофмарда.
- Руфус, - настойчиво позвала Мэри, не отрывая взгляда от призрака. Тот стоял, перебирая пальцами, и каждое движение было похоже на перескакивание кадра – сгибается указательный палец, в следующую секунду он уже разогнут, но согнут средний, а безымянный и мизинец полусогнуты. Призрак резко склонила голову набок, зашевелила челюстями.
- Мерзкая шлюха… - шептало привидение, делая шаг в сторону Мэри; она стояла, не шелохнувшись, наблюдая за передвижениями третьего участника этой безумной семейки.
- Ангелина.
Призрак остановился, прикрыл зубы тонкими губами. Глаза приобрели цвет голубого неба, взгляд стал более осмысленным.
- Ангелина, я хочу тебе помочь, - тем же спокойным и уверенным голосом говорила Мэри, стараясь вообще не двигаться. Призраки крайне редко идут на контакт, но попробовать никогда не поздно.
Руфус либо не спешил, либо стоял где-нибудь в пределах огневой мощи его Беретты, направленной прямо на мелькающий, словно картинка в черно-белом телевизоре, призрак. Мэри старалась не думать об этом: она сосредоточила всё свое внимание на призраке.
- Ты знаешь, кто убил тебя?
Ангелина – вернее то, что от нее осталось – задергалась, перемещаясь в пределах двух-трех сантиметрах. Её очертания мелькали; она воздела руки к потолку, после чего впилась пальцами в спутавшиеся смольные волосы.
- Грешница! – завопил призрак, начав мелькать еще усерднее; Мэри сделала осторожный шаг назад, приготовившись держать удар, если нечисть решит напасть на нее. – Слабая пред зовом плоти, она совершила первый грех, и тот грех звался Совокупление… - голос призрака сошел на нет, превратился в шептание, но очень отчетливое в тишине заброшенного дома.
«Я где-то слышала эти слова…» - успела подумать Мэри в то мгновение, пока призрак что-то бормотала себе, но внезапно голос Ангелины – а это была она, сомнений не оставалось, - вновь взвился на высшие децибелы.
- … она была слаба и выпустила в мир Ворона, и звался тот ворон Грех, а первый Грех звался Сношение. И Господь проклял Еву… О, Боже! И проклятие это звалось Проклятьем Крови!..
«Католическая чушь», - Мэри стиснула челюсти, вспомнив слова Захарии. Она не знала, кто говорил более верную трактовку какого-то там стиха из Старого или Нового Завета, но это её порядком озлобило. Сделав несколько уверенных шагов, со всего размаху занесла кочергой по призраку. С душераздирающим воплем привидение развеялось в пыль. В доме повисла тишина, тут же прерванная тяжелым выдохом Руфуса.
- Так это…
- Ангелина Пуфудье, - мрачно заключила за него, переведя взгляд с места, где стоял призрак, на охотника. – Ты знаешь, о чем она говорила?
Мужчина несколько непонимающе посмотрел на Мэри.
- Я не особо слушал её. Ты что-то разобрала?
- Да так, какую-то религиозную чушь, - ответила нехотя, будто отмахнувшись. Но где-то в глубине сознания зародилось зерно нового вопроса, нового повода еще раз подумать о том, что же могло произойти с её парнями.
- А этот твой друг, - подойдя поближе к проверяющему оружие Руфуса, Мэри чуть нахмурилась, вспоминая детали недавнего разговора, - наладивший какой-то штаб поддержки охотников, как его…
- Бобби, - напомнил охотник, ставя пистолет на предохранитель. Они говорили уже на ходу, направляясь к машине.
- Да, верно. Он разбирается в библейских… - она умолкла, попытавшись подобрать слово. Охотник остановился, с интересом глядя на холодную маску её лица. Женщина тоже остановилась, подняв глаза на мужчину.
- Сказаниях?
- Он разбирается чуть ли не во всем на свете, - Руфус пожал плечом, продолжив идти. Мэри двинулась за ним. – Сингер вообще очень умный мужик. Тысячу раз помогал мне и твоим парнишкам, да что там, спасал наши шкуры своими мозгами!.. Мэри? – он обернулся.
Она стояла в нескольких шагах позади него; прижала ладонь к лицу, но глаза не закрыла. Словно боялась чихнуть или еще что; было слышно, как глубоко и часто она вдыхает и выдыхает воздух; он свистел вокруг её пальцев, прижимающихся к коже так, будто не могли оторваться.
– Мэри, что с тобой?..
Рука плетью рухнула вдоль тела.
- Всё в порядке, - неловкая улыбка. – Поехали искать могилу Ангелины.

Роились мысли, от которых хотелось избавиться как можно скорее. Чем ближе становился Су-Фолс, тем страшнее становилось Мэри. Что она скажет этому Сингеру? Человеку, знавшему её мужа, видевшего его после «возвращения», который стал охотником из-за её смерти?.. Что скажет она, мать Дина и Сэма, погибшая более двадцати лет назад, и сейчас возвращенная к жизни только потому что так захотел Захария!..
«Это не моя воля», - глухой болью прокатились эти чужие в её голове слова, из-за чего она зажмурила закрытые глаза, сцепила зубы, чтобы не закричать. Больно, больно…
- Всё в порядке? – обеспокоенный голос Руфуса. Он всё равно вызвался отвезти её к Сингеру, даже не глядя на тяжелую ночку на кладбище: им пришлось повозиться, чтобы найти могилу Ангелины Пуфудье, но еще больше горестей им принесло то, что гроб дамочки оказался запаян так хорошо, как не запаивал никто в наше время. Видимо, боялись, что чахотка распространится и на окружающих… или же Хофмард что-то утаил от медиков, и боялся совершенно другого.
После сожжения останков, оба вскочили в машину Руфуса и погнали в сторону логова Сингера. Без особых приключений, если не считать непонятный голос в голове Мэри.
«Было опасно», - упрямо продолжил знакомый голос, в котором она узнала голос Захарии, - «оставлять тебя там. Лучше уж живи как смертная, чем броди по Раю неприкаянной душой».
«Зачем ты вернул Джона?..» - через силу, через ужасную головную боль спросила она давно мучавший вопрос. Захария молчал, и Мэри желала, чтобы он был тут. Прямо здесь и прямо сейчас. Но он молчал, и от этого становилось не лучше.
«Это не я», - негромко раздался голос, и боль была не такой сильной, как прежде. – «И я не знаю, кто это сделал. Джон вернулся без памяти, но уже вспомнил почти всё. Увидев тебя он вспомнит и остальное».
«Не думаю, что мы скоро увидимся…»
«А ты не думай», - едва-едва различимо шептал голос Захарии в закоулках её сознания. – «Мне нет смысла препятствовать вашей встрече».
«Что ты хочешь этим сказать?!» - Мэри даже подскочила с места, распахнув глаза и уставившись в черную ночь за лобовым стеклом. Руфус нервно взглянул на нее.
«Захария!»
- Мэри?
«Захария, ответь мне!»
Но ни ярость в её мыслях, ни просьба в словах, ничто не вернуло болезненное ощущение связи с её мучителем, державшим всё это время «неприкаянную душу» Мэри Винчестер в своем кусочке Эдеме, куда никто, кроме него, не мог войти.
Шумный выдох.
- Так, - криво усмехнулась, - кошмар приснился.

Перед железными воротами стояло несколько машин. Мэри с тревогой искала среди них Шевроле Импалу – машину её мужа, - но ничего похожего не было. На мгновение ей показалось, что Захария каким-то образом поможет встретиться ей с Джоном… ах, какая же она наивная.
- Многовато гостей у Сингера, - заглушив мотор, задумчиво протянул Руфус. – Я пойду поздороваюсь, а ты посиди. Надо всех… подготовить.
- Кого – «всех»? – недоуменно посмотрела на мужчину, тот пожал плечом.
- Бобби добрая душа, - улыбка. – Приютил одну семейку, а то их дом нечисть взорвала. Тоже охотники, не волнуйся.
- И впрямь, - неожиданно спокойно ответила Мэри, глядя на зажженные окна в доме, - многовато людей.
Звучно усмехнувшись, Руфус качнул головой и вышел из машины, оставив её наедине со своими мыслями. Как только фигура охотника отдалилась на десяток шагов, женщина уронила лицо в ладони. Кончики пальцев – вновь холодные, как льдинки, - вцепились в кожу лба, в волосы, упавшие каскадом на колени. Она сжалась, словно пытаясь успокоить себя, уговорить не страшиться показаться всем этим людям, что знают одну простую истину – Мэри Винчестер умерла более двадцати лет назад.
«Я никого не знаю», - дрожа, раздавалось эхом в голове. – «Джон, мальчики… о Господи, зачем же меня вернули… для чего всё это, для чего этот кошмар…»
Она не знала, сколько просидела в одиночестве, ожидая Руфуса. Но когда подняла глаза на ворота, там никого не было. Правда, сами ворота были чуть приоткрыты…
«Я не могу просто сидеть сложа руки», - неожиданно обозлилась сама на себя, открыла дверцу и вышла.
Холодный ночной воздух забился в легкие, освежая забитая мрачными мыслями голову. Женщина закрыла машину, оперлась об нее, вложив руки в карманы куртки. Каждый выдох выпархивал изо рта небольшим облачком пара, и Мэри немного успокоилась. Но всё равно – Руфус почему-то задерживался, словно бы не хотел возвращаться к ней или вообще, желал забыть, что видел ожившую супругу Джона Винчестера.
«Как глупо», - усмешка. – «Я могу быть так близко к нему, но в тоже время так далеко. Нас разделяют или сотни миль и пара штатов, или этот железный забор, или еще что… Я же умерла. Может, пора сказать об этом всем?..»
Мэри вновь набрала полные легкие воздуха.
«Сказать, что я отпускаю всех, что больше меня нет для них. Отправлюсь доживать свой век в какие-нибудь северные штаты, изредка буду выезжать на охоту…»
Ворота скрипнули и Мэри дернулась, поднимая взгляд на фигуру, поежившуюся от пронзительного ветра. Молодая девушка куталась в серую кофту, оглядываясь по сторонам, словно кого-то искала. Женщина оторвалась от машины, сделала несколько шагов по направлению к незнакомке и… замерла на месте.
Девушка тоже заметила Мэри: остановилась в двух шагах от ворот, чуть прикрыла глаза.
- Эй, кто вы? – настороженный, но уверенный голос.
«Эта девочка тоже из охотников?» - Мэри вспомнила себя приблизительно в таком же возрасте. Ведь она уже тогда охотилась с отцом, уже тогда знала немало про нечисть…
«Какая молодая», - выдохнула, натягивая на губы вежливую улыбку, делая еще пару осторожных шагов; девушка не отрывала от нее напряженного взгляда.
- Я… старая знакомая Джона, - чуть дрогнувшим голосом произнесла Мэри, глядя в сосредоточенное лицо светловолосой девушки. – Джона Винчестера.
Девушка чуть приподняла подбородок, стиснула челюсти. Несколько мгновений они стояли и смотрели друг другу в глаза, не проронив ни слова.
- Позвать? – неожиданно спросила блондинка, и Мэри опешила.
- Что, прости?
- Он здесь, - коротко ответила девушка, нахмуриваясь. – Хотел о чем-то поговорить с Бобби…
«Мне нет смысла препятствовать вашей встрече».
Женщина приоткрыла рот, глухо выдохнув. Сердце, взбесившись, трепыхалось, ударяясь о ребра. Земля ушла из-под ног, но всего на мгновение: девушка быстро схватила её за руку, потянула на себя, подхватывая под локоть.
- Что с вами? – напряжение всё еще сквозило в голосе девушки, но в нем чувствовалась и забота.
«Милая девочка», - как-то невольно подумалось Мэри, и она мягко улыбнулась, осторожно убирая холодные руки девушки от себя.
- Всё… в порядке. Я пойду.
«Мне не нужно было приезжать, о чем я думала…»
Развернувшись, она пошла прочь от забора, от машин, от света в окнах; от девушки, что еще несколько секунд постояла, глядя на удаляющуюся фигуру, после чего бросила тревожный взгляд на приоткрытую дверь, в которую выглядывала её мать.

Знаете, как это бывает: в жизни происходит нечто такое, чему поначалу найти объяснения невозможно. И для Джо Харвелл странная связь между Джоном Винчестером и его давно почившей супругой была той странностью, объяснение которой она найти не могла до сих самых пор, пока не увидела глаза женщины – напуганной женщины, - что хотела встретиться с Джоном.
«Она так похожа… на кого-то», - старательно припоминая всех знакомых охотниц, Харвелл сжала губы. – «Слишком похожа на кого…»
Мысли застыли, и время остановилось. В памяти проплыл не весьма приятный – в моральном плане – эпизод из прошлого: вот его губы касаются её, вот он трогает её волосы – так нежно, словно она из хрусталя; и он шепчет чье-то имя, шепчет и целует её.
- Джо, что…
- Мам, - девушка протиснулась в ворота и рысцой добежала до дома, - позови Джона.
- Нет, Джоанна, - настойчиво проговорила Эллен, - что ты забыла на улице?
- Там женщина, - рассеянно бросила Харвелл-младшая, устремляясь на кухню. – Черт, там какая-то женщина, она ищет Джона!
- Ну и что?
- Я… - смутное, что-то невыразимое проскользнуло в мыслях, но Джоанна не остановилась, чтобы поразмыслить; ей казалось, если она не успеет, то что-то треснет, надорвется, и больше никогда – «какое страшное слово» - не станет лучше.
«Мэри», - имя похоже на мелькнувшую молнию. – «Он назвал меня Мэри».
- Джон! – громко позвала девушка, хватаясь за перила лестницы, ведущей на второй этаж. – Джон!
- Что еще? – недовольный голос доносился из открывшейся двери, ведущей в подвал в «противодемонский» бункер. Харвелл быстро оказалась рядом с Винчестером, даже слишком близко, поэтому выдохнула, отступила на шаг назад и вперилась взглядом в ошеломленные глаза Джона.
- Тебя искала какая-то женщина.
Джон молча взирал на девушку; жевалки на лице чуть заметно шевельнулись.
- Мне кажется, она очень хотела с тобой встретиться.
- И где она?
- Джон, она… - зачем-то коснувшись плеча мужчины, девушка тут же одернула руку; голос упал, стал шепотом, - тебе лучше догнать её.
Наверно, что-то было в её голосе, что-то во взгляде, который только сейчас перестал быть настороженным по отношению к нему. Наверно, он тоже вспомнил тот казус, когда прошлое взяло вверх, и воспоминания смешались с реальностью в один сплошной хоровод из невозможных, абсурдных событий. Поэтому без слов, молча рванулся к двери, обогнув замершую в недоумении Эллен, тут же разразившуюся вполне себе вопросом:
- Что тут, черт подери, происходит?!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Warning! Циникам и мезантропам читать противопоказано - глава основана на эмоциях.

«У тебя был шанс, Мэри».
Упрямо бредя куда-то по ночным улицам Су-Фолса, Мэри не придала значения, что где-то рядом – или снова в сознании? – раздается голос Захарии.
- Что ты имел в виду? – спросила она, зная, что он поймет её. Конечно, он поймет, ведь он знает эту историю от начала и до конца. Только вряд ли доживет до этого самого «хэппи энда», если он вообще будет.
«Это всего лишь строки из Ветхого Завета. Ты же знаешь – их можно трактовать как вздумается…»
Она остановилась, окинула взглядом сгущающуюся темноту.
- В каждой тени может сидеть монстр, - прошептала она, - а в каждом слове – боль и смерть. Ты знаешь, что я хочу узнать. Прошу.
«Не проси», - голос стал жестким. – «Я дал тебе шанс, и ты его упустила. Порой я не понимаю вас, люди – вы так стремитесь быть вместе, но убегаете, когда до встречи остается всего одна минута ожидания! Почему, Мэри? Почему я должен исправлять ваши, человеческие ошибки, когда сам нахожусь на волоске от смерти?!»
Прикрыв глаза, вновь продолжила путь. Но молчала, ожидая слов от собеседника. Однако тот молчал, и пусть она чувствовала его незримое присутствие, пауза затягивалась.
- Потому что Бог создал нас по своему образу и подобию. Вы любите Бога, значит, вы любите нас, людей. Разве нет? Если Бог такой, как мы, то ты исправляешь Его ошибки, не наши.
«Не богохульствуй», - мрачно прервал её голос, но она улыбнулась – грустно, понимающе.
- Я сделала всего одну ошибку, Зак… всего одну. А она стоила стольких бед… Может, ошибкой Господа было создание нас? «По образу и подобию»… Если бы он населил Землю вами, ангелами, думаешь, всё стало бы иначе?..
Они еще долго говорили, но только раз Захария попытался воззвать к разуму Мэри, что отвергла его слова.
«Я не вернусь. Пусть я буду мертва».
«Зачем?»
- Пусть он будет свободен, - чувствуя подступающие слезы, она коснулась онемевшими пальцами глаз, остановилась, чтобы перевести дух.

Ему не хватало времени.
Он чувствовал, как оно ускользает от него, вместе с призраком из прошлого, маячавшим где-то там, впереди него. Казалось, еще мгновение, и он сумеет ухватиться за это прекрасное воспоминание, вернувшееся неважно откуда, но всё-таки вернувшееся… В груди ухало сердце, дыхание перехватило. Легкие дышали песком, и он остановился, чтобы перевести дух. Где-то совсем рядом раздался женский голос.
- Пусть он будет свободен…
И унесся вдаль, унося с собой такие знакомые слова, сказанные слишком знакомым голосом…
Джона будто электрическим током шандарахнуло: он поднял глаза, чуть прищурился, и заметил стоящий под негорящим фонарем чей-то силуэт.
- Мэри, - невольно выдохнул он, но негромко, словно пытался сам до себя дозваться. Сорвавшись с места быстрым шагом, Джон вновь сделал попытку:
- Мэри!

Мэри обернулась на крик и застыла. Он бежал к ней, и она не могла уйти. Эти глаза… они вернули всё то, что ей казалось давно забытым, уничтоженным в её душе. Чуть развернувшись, сделала пару неуверенных шагов. А перед глазами вихрем проносилось прошлое…
Их свидание в кино, когда она впервые прижалась к нему, и он осторожно приобнял её за плечо; их первый поцелуй, при котором она так глупо хихикнула, чем вызывала его неловкую улыбку; их помолвка, когда она чуть не летала от счастья, показывая кольцо и самого Джона своим родным – кислая улыбка отца, Сэмюэля, как-то быстро сменилась на уважительную, когда Джон выдержал сильное рукопожатие и даже обогнал в выпивке старого охотника; их первая ночь вместе после свадьбы, когда он тихо шептал ей слова о любви, а она всё спрашивала «надолго ли?», а он отвечал «навсегда»… И первое день рождение их старшего сына, и первое его слово, и тысячи счастливых моментов, когда их мальчик делал успехи. И боль, и разочарование, и слезы; и расставание, и крики, и укоряющие взгляды. Они снова стали жить вместе, когда родился Сэм, и этот комочек счастья казался ей спасением их брака; она любила своих сыновей, она любила своего мужа, но как же она возненавидела себя, когда увидела в комнате Желтоглазого…
- Джон, - выдохнула она, и вмиг оказалась в его объятиях, обхватив его шею, перебирая пальцами, словно не веря, что он рядом, что он есть!.. и не мираж, не оборотень, не хрустальное изваяние, что упадет и рассыплется прямо в её руках.
- Мэри, - тихо произносит её имя, и в сердце вместо пустоты появляется что-то еще. Словно она впервые взглянула на него иначе, прямо как тогда, в автомастерской, когда их взгляды пересеклись и что-то кольнуло в сердце…
- Наконец-то я нашел тебя, - зарываясь в шелк её волос, вспоминая ей запах, её кожу, её взгляд, её слезы, шептал он, не сдерживая своих слез. – Я нашел тебя, я нашел…
Но Мэри молчала. Уткнувшись в его плечо, в грубую потертую кожу куртки, она плакала.

И это были слезы счастья.